Искусственный интеллект и религиозное воображение будущего…

Когда: 5 августа 2026 г.
Источник: Telegram
Оригинал: Teletype
Кто: Sorora Fascia
Миры: Исследование · Религиоведение · Антропология · Психология · Технолоджия

Источник: Studies on Religion and Philosophy, 2025, 1(4), 53–62 by Zhanyi Li

Перевела: #Sorora_Fascia,
Сообщество Renard Occultisme

1. Введение

Мало какие из современных технологий породили столько спекулятивных нарративов о будущем, сколько искусственный интеллект. Публичные и академические дискуссии об ИИ часто обращаются к сценариям цивилизационной трансформации: возникновению сверхинтеллекта, устареванию человечества, концу эпохи труда или рассвету постбиологической эры. Эти нарративы часто подаются как рациональные прогнозирования, основанные на научной экстраполяции. Тем не менее их риторическая структура, моральные ставки и темпоральная ориентация указывают на то, что здесь действует нечто большее, чем просто техническое прогнозирование.

Данная статья исходит из наблюдения, что современный дискурс об ИИ насыщен понятиями о предельных будущностях. ИИ представляется не просто инструментом для усовершенствования конкретных сфер; он изображается как сила, которая решит судьбу человечества как такового. Такая рамка имеет разительное сходство с религиозными традициями, в которых история ориентирована на предельный горизонт — будь то суд, искупление или космическое обновление.

Таким образом, центральный вопрос данного исследования заключается не в том, является ли ИИ религией, а в том, функционирует ли дискурс о будущем ИИ как секуляризованная форма религиозного воображения. В недавних исследованиях на стыке религиоведения и технологий всё чаще отмечались эти параллели (Geraci, 2018; Tirosh-Samuelson, 2021; Noble, 2020). Однако большая часть этих работ остаётся описательной или метафорической. До сих пор не хватает систематического философского сравнения между представлениями о будущем ИИ и классическими религиозными доктринами эсхатологии и сотериологии.

Данная работа стремится предоставить такое сравнение, сосредоточившись на трёх взаимосвязанных измерениях:

Временная структура (темпоральность);
Нарративы искупления;
Моральная агентность (субъектность).

2. Эсхатология и будущее ИИ: Конец как Сингулярность или Катастрофа

2.1. Классическая эсхатология: структура и смысл

В религиозных традициях эсхатология относится к доктринам, касающимся «последней вещей»: конца истории, последнего суда, воскресения или космической трансформации. Важно отметить, что эсхатология — это не просто хронология или спекулятивные представления о будущем; она принципиально касается смысла. Как знаменито утверждал Карл Лёвит (Löwith, 1949), эсхатологическое мышление наделяет историю направлением, связностью и осмысленностью, ориентируя её на предельный горизонт. Аналогичным образом Юрген Мольтманн (Moltmann, 1993) подчёркивает, что эсхатология является не придатком к теологии, а её организующим центром, определяющим то, как осмысляется и проживается настоящее.

Эсхатология структурирует время телеологически, а не причинно-следственно. Исторические события не просто следуют одно за другим; они интерпретируются в свете ожидаемого конца. Эта ориентация превращает настоящее в пространство решения, ответственности и ожидания. Человеческое действие обретает значимость не потому, что оно накапливает прогресс, а потому, что оно проживается в направлении к предельному исполнению или суду. В этом смысле эсхатология глубоко практична: она мотивирует этическую приверженность, стойкость и надежду.

Определяющей чертой эсхатологического времени является его прерывистость (дискретность). Конец не вытекает плавно из исторического развития, а прерывает его. Апокалиптические традиции в иудее и христианстве, например, изображают конец как радикальный разрыв, в котором существующие структуры власти, несправедливости и страдания разрушаются. Этот разрыв несёт в себе моральный вес. Суд отделяет добро от зла, верных от неверных, а истину от иллюзии. Таким образом, история проживается под знаком конца — не как пассивное ожидание, а как напряжённое предвкушение.

Что принципиально важно, классическая эсхатология также вводит пределы человеческому контролю. Конец — это не то, что человечество конструирует; он наступает как событие, превосходящее человеческое мастерство. Даже в традициях, подчёркивающих сотрудничество человека с божественными замыслами, эсхатологическое исполнение в конечном счёте превосходит технический расчёт. Эта черта отличает эсхатологию от современных представлений о прогрессе. В то время как прогресс предполагает непрерывное совершенствование за счёт человеческих усилий, эсхатология настаивает на решающем моменте, который переопределяет смысл всей предшествующей истории.

С философской точки зрения эсхатология выполняет двойную функцию: она критикует текущий порядок вещей, соизмеряя его с предельным горизонтом, и сопротивляется сведению будущего к техническому планированию. Эти функции окажутся решающими при сравнении религиозной эсхатологии с современными представлениями о будущем ИИ.

2.2. Эсхатология ИИ: Сингулярность, вымирание и разрыв

Современный дискурс вокруг искусственного интеллекта воспроизводит базовую структуру эсхатологического мышления с поразительной последовательностью, даже когда позиционирует себя в секулярных и научных терминах. Центральным для этого дискурса является понятие радикального разрыва — идея о том, что развитие ИИ приведёт к точке, в которой существующие исторические категории перестанут быть применимы. Концепция технологической сингулярности, популяризированная Рэем Курцвейлом (Kurzweil, 2005) и широко обсуждаемая в последующей литературе, иллюстрирует эту логику. Сингулярность знаменует собой порог, за пределами которого человеческий интеллект, субъектность и социальная организация фундаментально трансформируются или становятся устаревшими.

Подобно религиозной эсхатологии, дискурс о сингулярности ИИ не просто прогностичен, но и насыщен смыслом. Он переориентирует настоящее, фреймируя текущее технологическое развитие как движение к предельному горизонту. Обыденные политические, этические и социальные проблемы переосмысляются как подготовительные этапы к грядущей трансформации. Таким образом, будущее становится решающим местом сосредоточения смысла, а настоящее оценивается с точки зрения готовности к этому будущему.

Параллельно нарративы об экзистенциальном риске описывают ИИ как потенциального агента катастрофического разрыва. Такие исследователи, как Ник Бостром (Bostrom, 2014) и Стюарт Рассел (Russell, 2019), утверждают, что продвинутый ИИ представляет собой беспрецедентную угрозу для выживания человечества. Здесь снова будущее мыслится в бинарных терминах: спасение или уничтожение, процветание или вымирание. Такой фрейминг тесно отражает апокалиптический дуализм, в котором история кульминирует в конечном разделении. Здесь практически нет места для постепенной адаптации или множественных будущих; конец тотален.

Важно отметить, что эти нарративы вносят моральную императивность. Подобно религиозному апокалиптицизму, эсхатология ИИ мобилизует страх и надежду для побуждения к действиям в настоящем. Призывы к исследованиям выравнивания структурам управления и глобальной координации часто оправдываются ссылкой на ставки, связанные с концом. Будущая катастрофа или спасение функционирует как регулятивный горизонт, дисциплинирующий поведение в настоящем.

Недавние критические исследования подчёркивают, что подобные нарративы являются не нейтральными прогнозами, а моральными воображаемыми, сформированными культурными допущениями и нормативными приверженностями (Danaher, 2020; Cave & Dihal, 2020). Они рассказывают истории о том, что имеет решающее значение, кто несёт ответственность и к какому будущему стоит стремиться. С точки зрения религиоведения это раскрывает эсхатологию ИИ как секуляризованную форму апокалиптического ожидания. Божественное заменяется технологией, но структура предельной озабоченности сохраняется.

2.3. Преемственность и трансформации: Секуляризованный апокалипсис

Сравнение классической эсхатологии и представлений о будущем ИИ выявляет как преемственность, так и трансформацию. С одной стороны, дискурс об ИИ наследует ключевые эсхатологические черты: предельный горизонт, решающий разрыв, моральную императивность и переориентацию настоящего. С другой стороны, он трансформирует эти черты, перемещая агентность и смысл внутрь технических систем.

Одно из ключевых различий заключается в источнике разрыва. В религиозной эсхатологии конец приходит извне истории — он прерывает человеческий контроль. В эсхатологии ИИ, напротив, разрыв возникает изнутри человеческой технологической деятельности. Человечество становится одновременно и агентом, и объектом эсхатологической трансформации. Эта интериоризация конца знаменует собой существенный сдвиг в структуре ответственности.

Кроме того, эсхатология ИИ часто схлопывает трансцендентное в имманентное. Здесь нет внеисторического суда; есть только оптимизация или сбой системы. Моральный горизонт соответственно сужается. Этические вопросы становятся проблемами управления рисками, выравнивания и контроля, а не вопросами справедливости, покаяния или примирения. В результате конец теряет свою способность радикально критиковать настоящее; вместо этого он подкрепляет технократическую ориентацию на управление и прогнозирование.

В то же время эсхатология ИИ сохраняет аффективную силу апокалиптического мышления. Она генерирует трепет, тревогу и надежду, часто усиливая их через медийный и институциональный дискурс. Эта аффективная преемственность объясняет, почему представления о будущем ИИ вызывают столь сильный отклик в современной культуре. Они отвечают на непреходящие человеческие беспокойства о конечности, смысле и судьбе, даже транслируя эти беспокойства на секулярный язык.

С философской точки зрения признание эсхатологической структуры будущностей ИИ позволяет более критически осмыслить их нормативные импликации. Становится возможным спросить не только о том, точны ли прогнозы относительно ИИ, но и о том, какое именно будущее они воображают как предельное и чем они просят человечество пожертвовать в настоящем.

2.4. Эсхатология без трансцендентности: Критическая оценка

Секуляризация эсхатологии в дискурсе об ИИ поднимает заключительный критический вопрос: что теряется, когда эсхатологическая структура отрывается от трансцендентности? Классическая эсхатология, при всём её разнообразии, обычно помещает конец за пределы человеческого расчёта и контроля. Эта дистанция создаёт пространство для смирения, этической ответственности и критики существующих структур власти.

Эсхатология ИИ, напротив, рискует абсолютизировать техническую рациональность. Конец становится проблемой, которую необходимо решить, а не тайной, судящей настоящее. Этот сдвиг может подорвать критическую функцию эсхатологии, связывая предельный смысл с успехом системы. Спасение превращается в выживание, а суд — в сбой оптимизации.

С точки зрения религиоведения эта трансформация требует тщательного анализа. Будущности ИИ не просто замещают религиозную эсхатологию; они наследуют её силу, одновременно перекраивая её моральную логику. Понимание этой преемственности и разрыва имеет ключевое значение для оценки того, как современные общества воображают свои предельные будущности — и как эти воображаемые миры формируют текущие этические и политические выборы.

3. Сотериология и технологическое искупление: ИИ как секулярное обещание спасения

3.1. Классическая сотериология: Спасение, трансформация и пределы человеческой агентности

В религиозных традициях сотериология касается вопроса о спасении: того, как человеческие существа избавляются от условий, воспринимаемых как фундаментально негативные или угрожающие, таких как страдание, вина, конечность и смерть. Хотя доктрины спасения сильно варьируются в разных традициях, они обладают несколькими общими структурными чертами.

Во-первых, спасение — это не просто улучшение, а трансформация. Оно влечет за собой качественное изменение человеческого существования — новую жизнь, освобождение, примирение или просветление. Во-вторых, спасение не сводится полностью к человеческим усилиям. Даже там, где этическая практика занимает центральное место, спасение обычно включает в себя благодать, трансцендентность или соучастие в реальности, превосходящей инструментальный контроль. В христианском богословии спасение обращено к проблеме греха и отчуждения, кульминируя в примирении с Богом и обновлении творения. В буддийских традициях освобождение (нирвана) касается избавления от страданий и невежества через преображающее прозрение, а не через техническое мастерство.

В обоих случаях спасение предполагает признание человеческой ограниченности. Человеческое состояние отмечено уязвимостью и зависимостью; спасение не может быть сконструировано одной лишь техникой. Философски эта структура накладывает ограничения на человеческую субъектность. Спасение требует трансформации желания, восприятия и ориентации, а не просто оптимизации существующих способностей. Оно также вводит моральное измерение: спасение неотделимо от ответственности, этической приверженности и саморефлексии.

Важно, что сотериология не обещает уничтожения всех страданий с помощью контроля; скорее, она предлагает способ осмысленного противостояния страданию. Эта рамка резко контрастирует с современными нарративами прогресса, которые склонны интерпретировать человеческие проблемы как решаемые с помощью технического вмешательства. Напряжение между сотериологией и прогрессом становится особенно выраженным в современном дискурсе об ИИ.

3.2. ИИ и переосмысление спасения как оптимизации

Современный дискурс об ИИ всё чаще представляет искусственный интеллект как решение глубочайших проблем человечества. Ожидается, что ИИ излечит болезни, искоренит бедность, оптимизирует управление и даже преодолеет смерть с помощью продления жизни, когнитивного улучшения или цифрового бессмертия. В этих нарративах спасение переосмысляется как успешная оптимизация биологических, когнитивных и социальных систем.

Это технологическое видение спасения фундаментально отличается от религиозной сотериологии. Вместо трансформации через этическую или духовную переориентацию ИИ обещает искупление через улучшение (enhancement). Человеческие ограничения переформулируются как технические ограничения, а страдание рассматривается как системный сбой. Смертность становится багом, который нужно исправить, а не условием, подлежащим интерпретации.

Ученые описывают эту ориентацию как форму «технологического мессианизма» или «секулярной сотериологии» (Geraci, 2018; Tirosh-Samuelson, 2021). ИИ занимает роль, когда-то отводившуюся божественным или трансцендентным агентам. Он мыслится как сила, которая искупит человечество — не призывая его к моральной трансформации, а изменяя сам дизайн условий его существования.

Что принципиально важно, эта форма спасения имманентна. Здесь нет апелляции к трансцендентности за пределами истории; искупление разворачивается целиком внутри технологического развития. Эта имманентность изменяет сам смысл надежды. Надежда становится уверенностью в инновациях, а не доверием к трансформации. Будущего больше не ждут; его конструируют.

В недавней научной литературе отмечалось, что подобные нарративы часто скрывают свои нормативные допущения. Оформляя спасение как оптимизацию, они наделяют привилегированным статусом эффективность, контроль и масштабируемость как предельные ценности (Danaher, 2020; Floridi, 2022). Вопросы справедливости, смысла и уязвимости подчиняются производительности системы. С точки зрения религиоведения это представляет собой не просто секуляризацию, а переопределение того, что считается спасением.

3.3. Трансгуманизм, бессмертие и отрицание конечности

Сотериологическое измерение дискурса об ИИ становится особенно видимым в трансгуманистических видениях радикального улучшения и бессмертия. Сторонники загрузки разума, цифрового сознания и постбиологического существования часто описывают эти проекты как освобождение от ограничений человеческого тела. Смерть в этом контексте — это уже не экзистенциальный горизонт, а техническое препятствие.

Такие видения перекликаются с религиозной тоской по вечной жизни, но при этом расходятся в принципиальных аспектах. Религиозные традиции обычно интерпретируют бессмертие символически или реляционно (через отношения) — жизнь после смерти осмысленна, потому что она примирена, судима или трансформирована. В трансгуманистическом дискурсе бессмертие является прежде всего количественным: больше времени, больше способностей, больше контроля.

Философская критика утверждает, что такое отрицание конечности подрывает те самые условия, которые делают смысл возможным (Hauskeller, 2016). Конечность структурирует ответственность, неотложность и заботу. Пытаясь устранить конечность, технологическое спасение рискует лишить человеческое существование его моральной текстуры.

Более того, обещание технологического бессмертия поднимает вопросы исключения и неравенства. Спасение посредством ИИ обусловлено доступом к технологиям. В отличие от религиозного спасения, которое, по крайней мере нормативно, претендует на универсальность, технологическое искупление стратифицировано. Это вводит квазисотериологическую иерархию, в которой одни спасаются через усовершенствование, в то время как другие остаются уязвимыми.

С религиозной точки зрения эта тенденция напоминает то, что теологические традиции описали бы как ложное спасение: обещание, которое обращено к симптомам, но игнорирует более глубокие условия отчуждения и несправедливости. Фокус на выживании и улучшении вытесняет вопросы примирения, смысла и общей ответственности.

3.4. Спасение без трансформации? Критическое сравнение

Сравнение религиозной сотериологии с нарративами искупления на основе ИИ выявляет фундаментальное расхождение в понимании спасения. Религиозная сотериология подчеркивает трансформацию Я и сообщества, часто через практики, взращивающие смирение, сострадание и этическую ответственность. Сотериология ИИ, напротив, подчеркивает трансформацию систем, а не личностей. Локус изменений смещается с моральной агентности на техническую инфраструктуру.

Этот сдвиг имеет существенные этические последствия. Когда спасение передаётся на аутсорсинг системам, человеческая ответственность ослабевает. Моральный сбой становится системным сбоем, а этическое размышление заменяется технической коррекцией. Как утверждается в нескольких недавних исследованиях, такое смещение рискует деполитизировать и деморализовать социальные проблемы (Benjamin, 2019; Crawford, 2021).

В то же время сохранение сотериологической структуры в дискурсе об ИИ указывает на то, что секулярный модерн не отказался от вопросов спасения. Скорее, он их переместил. Страстное стремление к избавлению от страданий, конечности и неопределенности сохраняется, но выражается через технологическое воображение. Признание этой преемственности позволяет провести более нюансированную критику. Проблема заключается не в том, что ИИ стремится облегчить страдания, а в том, что он часто делает это, сужая смысл спасения до того, что может быть оптимизировано. Религиозные традиции напоминают нам, что спасение, чтобы быть осмысленным, должно касаться не только внешних условий, но и ориентации — того, как люди относятся друг к другу, ко времени и к собственным пределам.

4. Технологический утопизм и морализация будущего

4.1. Утопия как секуляризованная надежда: от религиозных будущностей к технологическим горизонтам

Если предыдущие главы показали, как современный дискурс об ИИ воспроизводит эсхатологический разрыв и сотериологическое обещание, то эта глава исследует, как эти элементы сходятся в более широкие формы технологического утопизма. Утопические нарративы не просто описывают желаемое будущее; они предписывают ценности, легитимизируют власть и ориентируют коллективное действие. С точки зрения религиоведения технологический утопизм функционирует как секуляризованный моральный горизонт, который перекраивает понимание обществом прогресса, ответственности и благой жизни.

Утопическое мышление издавна переплетено с религиозной эсхатологией. Эрнст Блох знаменито утверждал, что современное утопическое воображение наследует структуру религиозной надежды, даже когда оно лишено явного теологического содержания (Bloch, 1986). Предвкушение радикально трансформированного будущего — свободного от страданий, конфликтов и дефицита — восходит к религиозным видениям искупления и грядущего Царства. Модерн не устранил эти надежды; он перевёл их на секулярные языки.

Технологический утопизм представляет собой один из самых влиятельных современных переводов этого религиозного наследия. В дискурсе об ИИ утопия больше не основывается на божественном вмешательстве или моральном обновлении, а на технологическом ускорении. Ожидается, что интеллектуальные системы разрешат социальные конфликты, оптимизируют управление и устранят неэффективность. Будущее представляется как состояние системной гармонии, достигаемое скорее посредством вычислений, чем через обращение человеческой духа.

Эта трансформация изменяет сам смысл надежды. В религиозных традициях надежда часто связана с терпением, стойкостью и этической борьбой в настоящем. Она признаёт неопределенность и пределы человеческого контроля. Технологическая надежда, напротив, ориентирована на прогнозирование и планирование. Будущее становится проблемой дизайна, а не обещанием, судящим настоящее. Этот сдвиг имеет глубокие нормативные последствия: надежда больше не является добродетелью, культивируемой через практику, но уверенностью, возлагаемой на системы.

Недавние исследования отмечают, что подобные утопические нарративы склонны натурализовать (представлять естественными) частные видения социального порядка, презентуя их как технологически неизбежные (Danaher, 2020; Cave & Dihal, 2020). С сравнительной точки зрения это отражает религиозные милленаристские движения, которые рассматривали грядущее Царство как скорое и неизбежное. В обоих случаях будущее приобретает моральный авторитет над настоящим.

4.2. Утопизм ИИ и переконфигурация благого общества

Технологический утопизм касается не только индивидуального спасения; он артикулирует видение благого общества. ИИ часто представляется как решение структурных социальных проблем: предвзятого управления, неэффективных рынков, человеческих ошибок и моральной непоследовательности. Алгоритмические системы обещают справедливость через данные, нейтральность через автоматизацию и гармонию через оптимизацию.

С философской точки зрения это видение влечет за собой существенное переопределение справедливости. Справедливость всё чаще описывается как корректное поведение системы, а не как оспариваемый моральный идеал. Политическое разногласие предстаёт как шум, подлежащий минимизации, а этический плюрализм — как неэффективность. Утопический горизонт — это горизонт беспрепятственной координации, а не морального обсуждения.

Критические исследователи утверждают, что эта ориентация рискует деполитизировать социальную жизнь (Benjamin, 2019; Crawford, 2021). Когда социальные проблемы оформляются как технические вызовы, вопросы власти, неравенства и исторической ответственности замалчиваются. Будущее кажется морально разрешенным заранее интеллектуальными системами, оставляя мало места для несогласия или трансформации.

С точки зрения религиоведения это напоминает то, что можно назвать имманентизированной эсхатологией: верой в то, что предельная гармония может быть достигнута внутри истории с помощью правильного применения техники. Классические религиозные традиции часто предостерегали от таких видений именно потому, что они смешивают спасение с контролем. Обещая идеальное общество через оптимизацию, утопизм ИИ рискует воспроизвести форму секулярного абсолютизма.

4.3. Моральное смещение и экстернализация ответственности

Одним из наиболее существенных последствий технологического утопизма является смещение моральной ответственности. В религиозной эсхатологии будущее судит настоящее, но делает это таким образом, что усиливает этическую ответственность. Человеческие существа призываются к покаянию, справедливости и заботе именно потому, что конец имеет значение. В будущностях, ведомых ИИ, ответственность всё больше экстернализируется (выносится вовне) на системы, проектировщиков и абстрактные структуры управления.

Моральный сбой становится системным сбоем. Вместо того чтобы спрашивать, как людям следует жить вместе, дискурс фокусируется на том, как системы должны быть выровнены (aligned). Этическая субъектность смещается от общинной практики к техническому проектированию. Недавняя философская литература подчёркивает этот сдвиг как центральную опасность этики ИИ (Floridi et al., 2018; Danaher, 2020). Когда мораль фреймируется как инженерная проблема, этическая жизнь рискует быть сведённой к соответствию результатам работы системы. Такая редукция подрывает роль морального суждения, нарративного понимания и контекстуальной ответственности.

С религиозной точки зрения это смещение особенно значимо. Религиозные традиции обычно настаивают на том, что спасение и справедливость не могут быть переданы на аутсорсинг. Даже когда божественная благодать занимает центральное место, человеческая ответственность остаётся несводимой. Напротив, технологический утопизм поощряет пассивную позицию по отношению к будущему: если системы построены правильно, моральные проблемы разрешатся сами собой.

Эта позиция отражает то, что теологи критиковали как «дешевое спасение» — обещание искупления без трансформации. Будущее представляется морально усовершенствованным, но настоящее освобождается от этической борьбы. Такие нарративы рискуют размыть ту моральную серьезность, которую изначально взращивало эсхатологическое мышление.

4.4. Утопия без трансцендентности: пределы технологической надежды

Заключительное напряжение в технологическом утопизме касается отсутствия трансцендентности. Классические религиозные утопии, даже когда они обращены к земному миру, сохраняют отсылку к чему-то за пределами человеческого расчёта — божественной справедливости, предельной истине или космическому порядку. Эта трансцендентность функционирует как критический предел для власти. Она не позволяет ни одной человеческой системе претендовать на окончательный авторитет.

Утопизму ИИ не хватает этого ограничивающего горизонта. Поскольку будущее создаётся целиком внутри технологических систем, не существует внешней точки зрения, с которой можно было бы судить об их легитимности. Оптимизация становится своим собственным оправданием. В результате технологическая утопия рискует выродиться в технократию: правление систем, которые не могут быть осмысленно подвергнуты сомнению изнутри их собственной логики.

Религиоведение предлагает здесь важный критический ресурс. Раскрывая неявную религиозную структуру технологического утопизма, становится возможным поставить под сомнение его претензии на неизбежность и моральную достаточность. Вопрос заключается не в том, может ли ИИ способствовать процветанию человека, а в том, может ли будущее, представляемое исключительно в терминах производительности системы, поддерживать смысл, ответственность и справедливость.

В этой главе утверждалось, что технологический утопизм функционирует как секуляризованный моральный горизонт, который наследует религиозную надежду, одновременно трансформируя её этическую грамматику. Он обещает гармонию без трансцендентности, спасение без трансформации и справедливость без суда. Признание этих пределов подготавливает почву для заключительной главы, в которой размышляется о том, как религиозные традиции могут способствовать более ответственному воображению технологических будущностей.

5. Заключение

Данное исследование показало, что современные дискурсы об искусственном интеллекте лучше всего понимать не только как технические или научные проекции, но и как ориентированные на будущее воображаемые миры (imaginaries), которые наследуют и трансформируют фундаментальные структуры религиозной мысли. Сравнивая нарративы об ИИ с классическими традициями эсхатологии, сотериологии и утопической надежды, статья продемонстрировала, что современное технологическое воображение воспроизводит логику предельного разрыва, искупления и морального горизонта, одновременно перемещая эти темы в рамки имманентных, управляемых системами структур.

Искусственный интеллект становится секулярным носителем предельной озабоченности: он обещает спасение через оптимизацию, фреймирует будущее как решающий порог и переопределяет моральную ответственность как проблему дизайна и управления. Однако при этом он также вытесняет ключевые элементы, центральные для религиозных будущностей — трансцендентность, этическую трансформацию и общинную подотчетность, — рискуя привести к форме технологического абсолютизма, в которой надежда сводится к прогнозированию, а справедливость — к производительности системы.

Признание неявных религиозных измерений будущностей ИИ не влечёт за собой отказ от технологического развития; скорее, оно приглашает к более рефлексивному осмыслению нарративов, которые им руководят. Религиозные традиции с их многовековым осмыслением конечности, надежды и моральной ответственности предлагают важные ресурсы для сопротивления тотализации технологического утопизма и для переосмысления будущностей, в которых интеллект — будь то человеческий или искусственный — остаётся подотчётным смыслам, которые не могут быть полностью оптимизированы или проконтролированы.

Список литературы

Benjamin, R. (2019). Race after technology: Abolitionist tools for the new Jim code. Polity Press.
Bloch, E. (1986). The principle of hope (N. Plaice, S. Plaice, & P. Knight, Trans.). MIT Press.
Bostrom, N. (2014). Superintelligence: Paths, dangers, strategies. Oxford University Press.
Cave, S., & Dihal, K. (2020). Hopes and fears for intelligent machines in fiction and reality. Nature Machine Intelligence, 2(2), 74–77.
Crawford, K. (2021). Atlas of AI: Power, politics, and the planetary costs of artificial intelligence. Yale University Press.
Danaher, J. (2020). Automation and utopia: Human flourishing in a world without work. Philosophy & Technology, 33(3), 389–409. https://doi.org/10.1007/s13347-019-00386-2
Floridi, L. (2022). AI ethics: A rethinking of its key concepts and challenges. Minds and Machines, 32(1), 1–15.
Floridi, L., Cowls, J., Beltrametti, M., et al. (2018). AI4People—An ethical framework for a good AI society: Opportunities, risks, principles, and recommendations. Minds and Machines, 28(4), 689–707.
Geraci, R. M. (2018). Temples of the future: Religion and the culture of artificial intelligence. Oxford University Press.
Hauskeller, M. (2016). Palgrave handbook of posthumanism in film and television. Palgrave Macmillan.
Kurzweil, R. (2005). The singularity is near: When humans transcend biology. Viking.
Löwith, K. (1949). Meaning in history: The theological implications of the philosophy of history. University of Chicago Press.
Moltmann, J. (1993). Theology of hope: On the ground and the implications of a Christian eschatology (J. W. Leitch, Trans.). Fortress Press. (Original work published 1964)
Noble, D. F. (2020). The religion of technology: The divinity of man and the spirit of invention. Penguin Books. (Original work published 1997)
Russell, S. (2019). Human compatible: Artificial intelligence and the problem of control. Viking.
Tirosh-Samuelson, H. (2021). Transhumanism as a secularist faith. Religions, 12(4), 241.