Бог-Машина и ранний СССР

Автор: #Sorora_Fascia
Сообщество Renard Occultisme

По какой-то неведомой причине современные научпоперы стараются бочком-бочком обходить проблему оккультизма и мифотворчества в раннем СССР, а там было (и до сих пор есть) невероятное количество интересного. Вплоть до того, что Бог-Машина как явление – родом в том числе из идей СССР о идеальном пролетарии (кстати, именно эту идею умело адаптировали в Atomic Heart).

А. К. Гастев, инженер и яростный революционер, предполагал, что человек – отсталое, в общем-то, унылое и ограниченное создание, а истинный пролетарий должен стремиться к идеалу: единению с Машиной:

«В жилы льется новая железная кровь. Я вырос еще. У меня самого вырастают стальные плечи и безмерно сильные руки. Я слился с железом постройки. Поднялся. Выпираю плечами стропила, верхние балки, крышу. Ноги мои еще на земле, но голова выше здания»

Вторя ему, авангардисты ранних 20-х вовсю проектировали новую реальность, где человеческое тело нужно перекроить подчистую:

«Наш путь — от ковыряющегося гражданина через поэзию машины к совершенному электрическому человеку»

Это очень похоже на манифест Адептус Механикус, но реальность всегда интереснее любой выдумки, потому что «Поэзией рабочего удара», конечно, не ограничилось.

Изначально предполагалось, что в отсутствие выраженного Бога в СССР будет царствовать религия знания – консилиумы учёных, инженеров и литераторов. Но даже в его истоке получилось, конечно, совсем не так. Человеческий разум без божеств существовать не может, и на смену христианству пришёл оккультный «разнос».

Например, на основе знаменитых «священных танцев» Гурджиева И. Чернецкая создала целый комплекс, который, для солидности, назвали «биомеханикой». На заводах рабочих, с учётом этой техники, призывали разучивать «производственные танцы» или «танцы станков».

Считалось, что имитация ритма, поведения и движения машин помогает настроить «поле» человека для более глубокого с ней взаимодействия. Однако определенный позитивный эффект тут был: дело в том, что такие «танцы» развивали пластику и координацию, следовательно, снижалась травматизация.

Но, на мой взгляд, особенно пронзительно техно-религию раннего СССР воспринимал и переживал в своих произведениях А. Платонов.

Мы его знаем как автора никому в жизни не нравящегося рассказа «Юшка» (не поверю, что вы не через силу его читали), но в его произведениях есть сторона, которая открылась мне буквально только недавно: сторона техно-мистика и машинного анимиста.

«Он считал, что людей много, машин мало; люди – живые и сами за себя постоят, а машина – нежное, беззащитное, ломкое существо: чтоб на ней ездить исправно, нужно сначала жену бросить, все заботы из головы выкинуть, свой хлеб в олеонафт макать – вот тогда человека можно подпустить к машине, и то через десять лет терпения!».

Платонов полагал (причём даже напрямую об этом писал, что заставляло относиться к его произведениям как к наивным и детским), что машины – живые. Он сам был инженером-мелиоратором, электриком, и описанное в своих романах знал абсолютно не понаслышке. Конечно, ему абсолютно так же присущ техноцентризм раннего СССР:

«Грядущее — машины, машины... Человек и живая зеленая органическая, эта природа — несовместимы. Человеку нужна, чтобы уцелеть, другая природа, родная ему, покорная и мощная, как машины, как сознание. Спасение человека — в уничтожении природы через познание её».

Машины часто становились негласными героями его произведений. Они часто спасают, выручают, откликаются. Их мир — мир духовный, и человек рождается рядом с машиной, а может быть и от машины. С ними надо уметь говорить, и человек к машине ближе всего — и связь их настолько тонка, что граница размыта.

«Два могучих паровоза, которые волокли его, как плуг, влетели в сугроб и зарылись по трубу... А паровоз его, не сдаваясь, продолжал буксовать на месте, дрожа от свирепой безысходной силы, яростно прессуя грудью горы снега впереди... К нему подошел Пухов... Не глядя на лежащего машиниста, он засмотрелся на его замечательный паровоз, все еще бившийся в снегу:
— Хороша машина, сволочь!»

Лишь к поздним произведениям у Платонова они постепенно теряют статус «всесильных существ» — болеют, ржавеют, умирают. Платонов приходит к удивительной и непонятой в свое время никем идее: в машину нужно вкладывать душу, сиречь, оживлять, иначе машина лишается своего смысла.

Мы уже делали этот вывод раньше, но я хочу повторить его для закрепления: анимистичный мир не ограничивается древними духами забытых мест. Город, машины и электроника также обитаемы, также живы и населены своими гениями лоци. Надо лишь научиться с ними взаимодействовать.